Мифология соцреализма: политизированная конструкция — или возврат к истокам?

Предлагаемая статья в большой степени является откликом на статью Л.А. Закса («Мифология forever. Универсальное/вечное и конкретно-историческое в мифологизме искусства соцреализма» [4]), опубликованную в этом выпуске журнала. Сразу скажем, что она приятно удивила своей философской направленностью (что нечасто можно увидеть в искусствоведческом издании) и серьезным подходом. В то же время статья вызвала целый ряд вопросов и размышлений, выводы из которых во многом оказались несходными с выводами автора. Таким образом, целью нашей статьи также является анализ мифологии направления соцреализма; в качестве же методов использованы сравнительно-сопоставительный анализ, элементы историко-генетического и культурологического анализа.

Обсуждение

Сначала необходимо коснуться мифологии как таковой, — хотя бы вкратце, учитывая искусствоведческую, а не философскую и не религиоведческую направленность журнала. Напомним основные тезисы автора. Итак, мифология – это «…способ (форма) целостной репрезентации реальности, носящей… спонтанно-бессознательный характер». Она обусловлена тем, что сознание всегда стремится выстроить целостную картину мира, упорядочить поступающий поток информации, заполнить информационные лакуны путем априорного принятия неких базовых оснований, аксиом. «Это в равной мере относится к Богу и скорости света, вечности материи и бессмертию души, романтическому «царству идеала» и коммунизму, существованию ценностных полюсов в мире (добро – зло; справедливость – несправедливость; красота – безобразное и т. п.)» [цит. соч.].

Но наряду с этим «…в истории рождаются и внедряются в массовое сознание мифы другого рода: мифы идеологии как выражающего определенные социально-политические интересы иллюзорного, “ложного” (К. Маркс) сознания… Вроде мифов о государстве всеобщего благоденствия, обществе равных возможностей или о советской системе как высшей формы народовластия» [цит. соч.]. Таким образом, автор различает подлинную и ложную мифологию (или, далее, по его терминологии, «здоровую» и «нездоровую»). Главным критерием «нездоровой», по автору, видимо является ее политико-идеологическая обусловленность.

Мы солидарны в проведении демаркационной линии между подлинной и ложной мифологией. Но проблема критериев всё же остается. Если, скажем, древние мифологии считать «здоровыми», подлинными, то, видимо, потому что у них другие истоки. Но какие именно? Почему их можно считать «здоровыми»?

Как известно, мифологией занимались не только религиоведы, но и философы, антропологи, психологи и т. д. Соответственно, на поставленный вопрос существует множество различных ответов. Истоки мифологических представлений искали и в попытках древнего человека как-то объяснить мир (Э. Лэнг, Э.Б. Тайлор и др.), и в «болезни языка» (М. Мюллер), и в структурах сознания (К. Леви-Стросс), и в бессознательном (Д. Кэмпбелл, К.-Г. Юнг) и т. д. Но, предельно упрощая, все теории мифа можно разделить на две группы — назовем их (очень условно) «материалистическими» и «религиозно-идеалистическими». Не вдаваясь в подробности, сразу перейдем ко второй группе. Не только потому, что этот подход более эвристичен — к чему мы ниже еще вернемся, — но и потому, что он позволяет нам, хотя бы в первом приближении, очертить искомый критерий подлинности того или иного мифа.

Согласно представителям этой группы, базовые мифологические представления и образы, близкие для многих культур и эпох, являются результатом особой формы познания мира, которую обобщенно можно назвать трансцендентным опытом. Поэтому они отнюдь не произвольны и не субъективны — а отражают некие бытийные (мета-физические) структуры и закономерности.

Эту точку зрения развивал, например, целый ряд русских философов рубежа XIX–XX веков. Так, С.Н. Булгаков пишет, что в мифе выражается «откровение трансцендентного высшего мира… он есть те письмена, которыми этот мир начертывается в имманентном сознании; его проекция в образах» [3, с. 57]. «Миф изображает сверхприродное в природном, сверхчувственное в чувственном... Миф символически связывает два мира» [2, с. 50]. Символ — это не условное обозначение, а сам язык мифа, что подчеркивали и Н.О. Лосский, и П.А. Флоренский, и другие авторы; это «окно» в саму трансцендентную реальность. В религиоведении на близких позициях стояли многие представители феноменологического направления — Р. Отто, М. Элиаде, Й. Вах. Последний подчеркивал: «Религиозный опыт является ответом на то, что переживается нами как предельная реальность (Ultimate Reality); это означает, что в религиозном опыте мы реагируем не на какое-либо единичное или конечное явление, материальное или нематериальное, а на то, что определяет и обусловливает все моменты, конституирующие мир нашего опыта» [цит. по: 9, с. 499–500].

Насколько правомерна такая позиция «в эпоху господствующего материализма»? На самом деле этому господству явно приходит конец. С одной стороны, усиливаются критические тенденции в естествознании, недавнем «бастионе материализма» — начиная с радикального пересмотра представлений о самой «материи» и, в целом, о реальности, о чем, с разных сторон, писал целый ряд всемирно известных авторов: В. Гейзенберг, Д. Бом, Ф. Капра, Дж. Джинс и др. Известный отечественный исследователь В.В. Казютинский, развивая идеи Р. Пенроуза, прямо говорил о необходимости расширить рамки значения слова «существование», включив в него, в частности, математические формы [5]. С другой стороны, продолжает активную работу школа Е.А. Торчинова, одного из самых крупных исследователей трансцендентного опыта [6], утверждавшего его когнитивную значимость; с третьей стороны, в последние десятилетия наблюдается ренессанс теологических исследований, совсем недавно считавшихся маргинальными в среде профессиональных философов [см. напр. 1; 7; 8; 9].

Таким образом, повторим, сегодня есть все основания полагать, что источником древних мифологических представлений является метаприродная реальность, постигаемая в особом трансцендентном опыте. Такой подход, как уже сказано, и позволяет говорить о критерии подлинной и ложной мифологии. Первая — трансцендентно обусловлена; вторая — социально/политически/идеологически.

А это, в свою очередь, означает, что основные мифологические представления и образы древних культур — начиная с космогонических («мировое яйцо» и др., на которых мы останавливаться не будем) и заканчивая их этико-социальными и этико-психологическими проекциями: борьба Добра и зла, а отсюда — образы богов и героев, идеалы самоотвержения, энтузиазма и общего блага, представления о золотом веке (образ идеального государства) и т. д — это преломления в индивидуальном и коллективном сознании реальных дихотомий и законов самого Бытия.

***

Теперь перейдем к «мифологии социализма» и к ее трактовке уважаемым Л.А. Заксом. В статье автор, с одной стороны, справедливо отмечает, что радикальность задач социализма «...определила возрождение базовых, ключевых мифологических структур миросозидания, героической борьбы, одоления врагов и сопротивления природных сил, преодоления трудностей, препятствий, пределов собственных возможностей» [цит. соч.]. То есть — подчеркнем — именно подлинных паттернов, моральных ценностей и установок.

Но затем социализм, в силу «технико-технологической оптики» (по выражению автора), а также «доминанты идеологии» всё более порождал «…схематичное, подчиненное визуальному канону мифотворчество. <…> В результате мифологизм “здоровый” (модернистский) в соцреализме соединяется, дополняется, опосредуется и, в сущности, извращается мифологизмом “нездоровым»”, политико-идеологическим, тоталитарным» [цит. соч.].

Не будем задаваться резонным вопросом, почему здоровый мифологизм здесь отождествляется именно с модернистским. Важнее другое: в чем автор видит ложность, «нездоровость» социалистической мифологии?

Это, по его мнению, во-первых, «запрос на безусловные и всемогущие высшие инстанции», которыми стали партия и ее вожди. Во-вторых, «смысловой основой тоталитарного художественного мифологизма стали религиозно-идеологические ценностные абсолюты: идеал коммунизма и борьбы за него, примата общественного над личным (советский коллективизм и отрицание “индивидуализма”), абстракция свободы как осознанной необходимости и абсолютность этой последней (дисциплины, самоотречения, примата воли партии над индивидуальными волями ее “борцов”)» [цит. соч.].

Но обратим внимание: большая часть того, о чем пишет автор, — это, конечно, схематизированные, но тем не менее преломления именно древних, то есть подлинных мифологических символов и представлений — причем, не только с нашей позиции, но и, как выше было показано, с позиции самого автора. Не случайно же он писал о «возрождении базовых, ключевых мифологических структур миросозидания» в социализме?

Гелий Коржев. Гомер (Рабочая студия). Левая часть триптиха «Коммунисты». 1960. Холст, масло. 290 х 140. Государственный Русский музей. Источник: rusmuseumvrm.ru

Можно было бы предположить, что автор имеет в виду именно искажения этих древнейших символов. Но далее в статье это предположение не находит подтверждения. Так, Л.А. Закс сопоставляет мифологические установки социализма с «мифом о Христе» и, соответственно, с идеей постепенного приближения реальности к идеалу. При этом, по его мнению, соцреализм был изначально противоречив: «…требовал соединить сущее и будто бы осуществленное, должное; реализм, классицизм и романтизм; науку и религию (свою). И это рождает фундаментальную проблему для сознания. Логически не решаемую» [цит. соч.].

Но даже во вполне материалистической исторической науке многие исследователи убеждены, что и личность, и проповедь Христа — отнюдь не миф. Более того, по мере чтения статьи всё более ускользает авторское понимание подлинной, «здоровой» мифологии. Получается, что это уже и не древняя мифология, — хотя бы потому, что здесь идеалы, судя по всему, интерпретируются как сугубо субъективные порождения. Именно поэтому автор видит противоречие в стремлении приблизить реальность к идеалу. «Как нужен был миф о Христе для соединения земного и небесного, идеала и реальности, признания греховности рода людского и возможности спасения, так оказался нужен и соцреалистический миф о реальности земного воплощения “здесь и сейчас” коммунистического идеала или хотя бы отдельных его “крупиц”» [цит. соч.].

Таким образом, явно противоречива позиция автора по отношению к мировоззренческому основанию его рассуждений. Во второй части статьи налицо не только принципиально антирелигиозная и антиплатоническая установка, но и, похоже, тяготение к постмодернистским идеям. Но если пойти до логического конца, то надо отрицать не только идеалы, но и любые базовые и незыблемые ценности и регулятивы, а также истину, рациональность, науку, образование, как того и требует постмодернизм. И уж, разумеется, не проводить никакого различия между «здоровой» и «нездоровой» мифологией.

Отметим в связи с этим, что постмодернизм давно подвергнут аргументированной критике по всем параметрам, на чем мы не будем останавливаться. Кроме того, повторим еще раз: господство узкоматериалистических науки и философии — просуществовавшее очень краткое время по историческим меркам! — рушится на наших глазах. Да, социализм является квазирелигиозной доктриной, о чем уже многократно говорилось. И в этом, на наш взгляд, сила, а не слабость данной доктрины. Разумеется, на практике она подверглась и упрощению, и искажению, особенно в печально известные предвоенный и послевоенный периоды репрессий. Ни в коей мере не следует идеализировать социалистическое прошлое, закрывать глаза на темные пятна, которых хватало в нашей недавней истории. Но почему критики не берут во внимание, во-первых, совершенно реальные и впечатляющие достижения советского периода? Вспомним общеизвестные вещи: социальные гарантии; мощнейшее финансирование науки; лучшее в мире бесплатное и массовое образование (которое, кстати, перенимали многие самые престижные западные школы). Наконец, утверждаемые в обществе, культуре, образовании высокие нравственные идеалы, которые власти — даже вопреки своему невысокому моральному уровню — обязаны были проводить в жизнь. Что, кстати, и создавало в обществе несравненно более здоровый климат, чем сегодня.

А.А. Дейнека. Будущие летчики. 1938. Холст, масло. 160 х 131,5. Государственная Третьяковская галерея. Источник: tretyakovgallery.ru

Наконец, традиционно критикуя «советский тоталитаризм», автор ни слова не говорит о предельно ложной мифологии «демократических» обществ, где сама демократия — уже стопроцентный миф; а «права человека» превратились в «права» ЛГБТ и «афроамериканцев» — с откровенным подавлением интересов инакомыслящих. Но об этом уже столько сказано и написано, что не будем повторяться. Повторим еще раз главный вывод: утверждая разграничение «здоровой» и «нездоровой» мифологии, автор сам впал в противоречие. Если древние мифологии «здоровы», то так же здорова — подлинна — и мифология социализма, и это здоровое ядро в ней сохранялось несмотря на все искажения. И это хорошо видно на примере искусства, в частности направления соцреализма.

***

Перейдем теперь к оценке автором искусства соцреализма. С одной стороны, он верно отмечает, что «несмотря на внутренние ограничения в рамках идеологически заданной семантики соцреализма сохраняется достаточное художественное многообразие» [цит. соч.].

Но здесь снова возникает вопрос: разве «идеологические ограничения» — всегда зло? Если идеология была пронизана подлинной мифологией, то наряду с действительно неуместными и вредными были и совершенно верные рамки, — именно порожденные классическими бытийными дихотомиями: добро – зло; красота – безобразие, истина – ложь. «Неограниченная свобода творчества», которую любят утверждать либеральные художники и критики, есть не что иное как хаос. Причем не Хаос в мифологическом и философском смысле — как неоформленные первозданные энергии, основа материи, сфера приложения творческих сил, — а антропогенный хаос; образно говоря, «хаос помойки». Повторим еще раз: мир структурирован не нашими ограниченными человеческими сознаниями; он структурирован изначально. И именно древнейшие идеи о полярности бытия, о противоположности добра и зла, истины и лжи, красоты и безобразия — отражают эти глубинные векторы поляризации бытия. Поэтому ограничения и самоограничения — неотъемлемый компонент любого подлинного искусства, к которому в первую очередь относится искусство религиозное.

Далее в статье автор анализирует период оттепели и его отражение в живописи советских мастеров. По его мнению, здесь, хотя и с сохранившимися идейными рамками, произошло «...устранение социально-ритуальной мертвечины, откровенного вранья о реальности и “фанфар” (ставшего враньем пафоса, приторно-сахарного приукрашивания и восхваления социалистической реальности)»; кроме того, «сверхчеловеки вновь стали “человеками”… героизм обрел земную размерность и трагическую содержательность, причем герой в своей борьбе мог не только победить, но и проиграть, в чем-то оказаться слабым, внутренне противоречивым и уязвимым, а его величие стало более соразмерным обычным людям, более земным и теплым» [цит. соч.].

Снова отчасти согласимся с автором. Но показательно, что для него и эти позитивные изменения — малоубедительны: «…новая социально-психологическая содержательность образов типичных соцреалистических героев не отменила, а лишь модифицировала мифологический характер самой художественно-образной “ткани” этих картин» [цит. соч.].

Получается, что, по мнению автора, «социалистические мифы» практически перечеркивают всё позитивное в художественном произведении. Так, например, «…портрет художника Евгения Гудина работы Е. Широкова, воплощающий архетипический миф творца как возвышенного героя — большого внешне и внутренне человека, ведомого любовью к жизни и людям и исполненного сознанием своей высокой миссии», — упоминается с явной долей скепсиса.

Но напомним, что множество искусствоведов с такой позицией не согласятся, так как, по их мнению, важен прежде всего художественный уровень картины. Критиковать произведение лишь за выраженность в нем определенного мировидения автора — по меньшей мере не соответствует задачам искусствоведения. Более того, в весьма близкие сюжеты и образы разные художники, как известно, посредством массы выразительных приемов вкладывают совершенно разные смыслы, и верно прочитать их — дело искусствоведа-профессионала.

Правда, отметим, что и этот подход нуждается в дополнении. Можно весьма талантливо, — более того, художественно «заразительно» (по выражению Толстого) — изобразить откровенное зло. Поэтому важны всё же именно подлинные мировоззренческие установки художника, где на первом месте стоит нравственность. В идеале же художник должен прозревать те самые глубинные основы Бытия, которые и отражаются в подлинной мифологии.

М.А. Савицкий. Партизанская мадонна. 1967. Холст, масло. 190 х 170. Государственная Третьяковская галерея. Источник: tretyakovgallery.ru

Но судя по всему, автор анализируемой статьи с этим как раз не согласен. Не случайно, в противоположность предыдущему примеру, в статье говорится об автопортрете М. Брусиловского («В мастерской»), который трактуется как «…демонстративное отталкивание от романтической мифологизации художника, через интимизацию, одомашнивание, “снижение” автообраза и самоиронию освобождающего место для другого, не менее ценного мифа: о художнике — земном, бытовом человеке, художнике — частице обыденной жизни, посредством связи с ней, однако, укорененном в Бытии» [цит. соч.].

То есть, если следовать мысли автора, укореняет в Бытии не высокое, героическое, духовное начало (которое является, по автору, «нездоровой мифологией»), а приземленное, бытовое, «само-ироническое».

Соответственно, и конец статьи снова вызывает недоумение и обнажает противоречивость позиции автора. Выделяя (и как бы неявно одобряя) направления новой постсоветской мифологии, он относит сюда и обращение к античным мифологическим сюжетам; и к архаике, и к древней космогонии. И одновременно с этим — «“кафкианский” миф об отчуждении от мира и других людей, обезличенности/деперсонификации человека, распаде социальных связей и даже более фундаментальных причинно-следственных, что ведет к абсурду»; «свободное от советского наследства искусство постмодернистское, концептуалистское, “актуальное”, работающее с новой реальностью посредством нового языка арт-объектов, инсталляций» [цит. соч.].

Но, повторим, критикуемая «мифология социализма» как раз во многом пересекается с архаикой, античностью, космогоническими мифами. И разве все это самым радикальным образом не противоречит «кафкианскому мифу» и постмодернистским «исканиям»?

Из этого перечня возникает впечатление, что автор либо уже забыл про заданное вначале противопоставление здоровой и нездоровой мифологии, либо в этом делении стоял не на философской и/или научной позиции, а на позиции вполне идеологизированной; позиции либерала-западника сегодняшнего толка.

Заключение

Думается, что отмеченные выше противоречия объясняются как раз идейной ангажированностью, которую по отношению к себе почему-то всегда отрицают сторонники либералистских доктрин. К сожалению, в таких случаях чаще всего упускаются из виду два основных момента. Во-первых, без идеологии не существует ни одно общество, и это общеизвестно. Поэтому либеральные критики идеологии как таковой, — даже будучи профессионально грамотными и талантливыми, — тем не менее подвержены ей в полной мере. А именно: идеологии и, соответственно, мифологии либерализма современного толка, которая имеет целый ряд исходных образов, клише и установок. Во-вторых, уже множеством исследователей признано, что именно либералистская идеология на сегодняшний день стала наиболее политизированной, ложно-мифологической и противоречащей всему опыту человечества.

По-видимому, в искусствоведческом анализе следует либо вообще отказаться от оценки идейной составляющей того или иного произведения — что вполне законно, хотя и сужает горизонт исследования. Либо же внимательно следить за тем, чтобы в оценке идейного наполнения произведения соблюдалась максимальная взвешенность и научность, учитывая сложность проблемы и наличие разных точек зрения.